Человек-оркестр

Константин Иванович Рудаков (1891—1949... Искромётный, недооценённый, не всеми понятый иллюстратор книги. Любопытно, что пишущие о его иллюстрациях сразу переводят художника на параллели то с тем, то с другим, упрекая его в талантливой эклектичности и не отвергая безусловной одарённости.

А Константин Рудаков не вписывался в каноны. Он был человек-оркестр, человек-театр, человек-творчество. Его личность не терпела насилия, обязательной системы, педантичности, он был импульсивен, быстр, рисовал мгновенно, непринуждённо и был аристократичен — небрежно и щедро одаривал всех своими рисунками. Был неисчерпаем. Словом, человек-богема...

Поскольку самыми совершенными и общепризнанными иллюстрациями считаются его “французские” рисунки, с них и начнём. Казалось бы, и во Франции Рудаков не был, чему удивлялись, а в Париже — тем более, и по-французски, кажется, не разговаривал. А вот поди ж ты — иллюстрации создал прекрасные, пахнущие жизнью и Парижем. Упрекают, объясняя, что он подражал-де Гаварни и Тулуз-Лотреку, но это скорее похвала, чем упрёк. Разве не всегда художник опирается на плечи гигантов, живших до него? Разве не обязан он сделать это? Чтобы сказать своё, прежде надо понять, как что-то любопытное сумели сделать до тебя другие и почему у них получилось.

Что же касается Парижа, то это тоже серьёзный вопрос. Обязательно ли побывать во Франции, чтобы толково иллюстрировать Бальзака, Мопассана, Золя? Можно сразу же задать встречный вопрос: а разве Бальзак, Золя и Мопассан — не Франция? Разве её там не предостаточно? Можно задаться и ещё одним вопросом: что предпочтительнее — промчаться по двадцати странам или внимательнейше прочесть лучшую литературу этих стран, посмотреть лучшие картины, фильмы, послушать музыку? Умные скажут: предпочтительнее сделать и то, и другое. Но если мы твёрдо уверены в том, что перевоплощение вдохновения существует, то все отговорки отпадают. Можно почувствовать себя Дон Кихотом, сидя в самом глухом рязанском или новосибирском селе, что доказал Савва Бродский — великолепно проиллюстрировал Сервантеса (считаю его иллюстрации лучшими изо всех), стал за это испанским академиком и лишь вследствие этого посетил Испанию. Разумеется, был доволен. Ещё бы: побывал в цирюльне — откуда знаменитый тазик на голове Дон Кихота, видел ветряные мельницы... Но мы отвлеклись.

Иллюстрация к роману Э.Золя «Нана». Полагая, что Константин Рудаков духовный родственник Саввы Бродского и Дон Кихота, осмелимся утверждать, что ездить ему во Францию особой нужды не было. Он доказал это своими иллюстрациями. Были времена, когда «Милый друг» Мопассана у подростков котировался, как нынешний «Плейбой». Высокая литература о таинственной любви с низменными замашками. Но как чудесно проиллюстрировал это сочинение Константин Рудаков! Рисунок его мягок, нежен, отзывчив... Мужчины — смазанный фон. Но женщины потрясающи — сколько грации, огня жизни, любвеобильности, шарма, обольстительности. Если уж проводить параллели, то какой там Гаварни или Тулуз-Лотрек. Ренуар! Вот кто прямой родственник Рудакова, и не в пересказе — просто они одной крови по отношению к француженкам, особо — к парижанкам. Нет, не дети цветы жизни, а французские женщины. Взгляните на этого милого друга с затасканно-облизанной смазливой физиономией и усиками-стрелками: вот он вышагивает к браку с очередной избранницей — хороша, сил нет! Как говорят теперь (а может, говорили) — очаровашка. Губки, носик, опущенные глазки, томная снежность, тёплая нежность, трепетанье, прозрачнейшая фата, которую она поддерживает такими пальчиками, что только их, а не свои при виде вкусного блюда хочется почтительнейше облизать — медовые они или сахарные. И где только мог Рудаков углядеть такие французские пальчики! Но стоп! Кажется, есть и Гаварни. Следом за милым другом подвигается такой косоворотный типаж, такой президент «Лукойла» или «Газпрома», что лопнешь со смеху; наверное, папаша нашей красотки... Поистине, от страшного до нежного не так уж далеко. Кавалькада второстепенных дам замыкает шествие. И подумалось странное: вот если бы игру такую провести: выставить изобразительный ряд без подписей и поспрашивать зрителей о национальной принадлежности мастеров рисунка — то-то нагородили бы! А мы всё удивляемся: и во Франции не был, а французским духом утончённо пахнет.

Сцены следуют одна за другой, но что пересказывать «Милого друга» или «Жизнь». Главное другое: Мопассан был бы доволен. А Золя? Ведь Рудаков иллюстрировал густоту декларируемого почвенного реализма романов Золя «Разгром» и «Нана». Иллюстрировал сочно, можно даже употребить такое определение — нежно-яростно. Да, правы те, кто подчёркивает особую значительность его портретных иллюстраций, или, как ещё пишут, портретно-психологических. Конечно, Рудаков прежде всего артист рисунка, но если вглядеться, то нельзя не заметить жёсткий каркас в его изображениях, умело, тонко, с изяществом вдохновения скрытый за артистизмом. Безусловно, Рудаков — классичнейший рисовальщик, только не казённый формотворец, но актёр из лучших, и играет он прежде всего самого себя. Портреты и мизансцены. И если к «Милому другу», «Пышке», «Иветте» — литографии цветные и чёрно-белые, то к роману «Нана» — акварель, тушь, ламповая копоть. Золя требовал именно такого подхода. И его новые француженки как бы отдаляются в жизнь, утопают в ней. А вот и экспрессия. Помните этот яростный бунт у Золя, когда женщины оторвали у обидчика его главное и, напялив на какой-то кол, ринулись со своими мужиками крушить всё и вся? Рудаков в своей автолитографии «Восстание» показывает этот бунт. Там есть всё: и женщина со шпагой («Свобода на баррикадах» Делакруа), и мужики с ружьями; и Гаврош, чья ручонка летит вперёд, как стрела; и частокол штыков. Бурное было времечко!

Чтобы завершить беглые заметки о “французском” периоде Рудакова, нельзя не вернуться к «Пышке», потому что лучшей Пышки не было нарисовано никем, во всяком случае, на нашем геополитическом пространстве. Немецкий офицер — самый заурядный статист, но Пышка — это и пренебрежение, и фривольность, и игра всеми фибрами тела; это великолепная женщина от кончиков пальцев до корней волос. Она соблазнительно-пренебрежительна. Она — путана, которая хочет быть только гетерой. Обстоятельства, порождённые вечным мещанством, не позволяют ей этого. Вот вам и загадка: как мог Рудаков столь глубоко прочувствовать творчество выдающихся французских писателей? Ответ, видимо, прост. Похоже, что талант его был соразмерен таланту Мопассана и Золя. Заметим ещё, что иллюстрации были цветными, и Рудаков в полном блеске показал своё мастерство живописца.

Назовём его учителей: Чистяков, Савинский, Кардовский, Кустодиев, Лансере, Добужинский. Он Иллюстрация к рассказу Г.Мопассана «Милый друг». слыл опытным иллюстратором детской книги. В совершенстве владел акварелью, пастелью, гуашью, литографией, офортом, сухой иглой, монотипией, гравюрой на целлулоиде... Из русских писателей ближе других ему, пожалуй, был Тургенев своей грустной загадочностью и поэтичностью. Иллюстрации к повестям «Ася», «Вешние воды», «Первая любовь», к романам «Отцы и дети», «Дворянское гнездо» заслуживают особого разговора. Следует только заметить, что и здесь Рудаков работает в своей излюбленной манере, сочетая портреты с жанровыми сценами.

Подчёркивая артистизмом исполнения психологические характеристики, Рудаков показывает сложные отношения Лизы и Лаврецкого столь пронзительно, что понимаешь: и эти его иллюстрации — одна из вершин графического “тургеневедения”. Художник создаёт лучший портрет Базарова. Можно сказать и так: лучший портрет неожиданного Базарова. Перед нами человек молодой, очень сосредоточенный, целеустремлённый, приникающий к бытию, как к целебному источнику. И это именно портрет — он писан с живого Базарова, красивого человека, которому не суждено было расцвести. Нигилистом назвали его, но взгляните на портрет работы Рудакова: это человек знающий, nihil— только внешний флёр, а за ним бьётся живая, ищущая человеческая мысль. Отрицание как необходимое качество творческого процесса. Постоянный бунт во имя спокойного развития исследовательской мысли. Не видел ли Рудаков в портрете Базарова собственный портрет?

Евгений Кибрик пишет о Рудакове так: “Он любил поговорить о таинственном «вообще». И жизнь, и искусство были для него таинственны — он работал по чувству, и оно вело его руку верной дорогой к цели... Это был художник-импровизатор, виртуоз, волшебник”.

Восстание. Восемьдесят пять книг проиллюстрировал Константин Рудаков. Из отечественной литературы — Пушкина, Гоголя, Крылова, Тургенева, Толстого, Горького... Из западной — Андерсена, Перро, Гофмана, Сервантеса. Известны его театральные работы — Шекспир, «Много шума из ничего», и Грибоедов, «Горе от ума».

Закончить разговор об одном из самых самобытных русских графиков и рисовальщиков хочется упоминанием о незавершённых иллюстрациях к «Войне и миру» Льва Толстого, над которыми Рудаков работал в годы Великой Отечественной войны. Им набросано множество сцен и гражданской, и военной тематики. Даже эскизы показывают, насколько живо было отображение художником самых значительных эпизодов романа. Причём он создавал “фамильные” портреты. Три портрета Наташи Ростовой, начиная с детского возраста. Портреты Наполеона, Александра I. Сцены в развитии — одна и та же ситуация повремённо. Девяносто иллюстраций. Как жаль, что не состоялся этот заинтересованный разговор художника с писателем, разговор “в лицах”, который мог бы стать событием в мире литературы и книжной иллюстрации.